В один из тех ярких дней, когда погода обманывает время года, и обменивает заунывные стенания ветра и грязный цвет облаков на щебет птиц и синеву неба, он и застрелился. Есть какой-то особый смак в том, чтобы выпустить из себя дух накануне весны, когда всё вокруг только начинает жить, — наперекор внешним признакам пробуждения достать из ящика письменного стола пистолет и покончить уже с этим невыносимым фарсом.

И тут такое гаденькое удовлетворение охватит, будто ты взял да и обвел вокруг пальца всю эту суматошную братию по имени человечество; оставил их позади с житейскими радостями и смешными планами, а сам ловко спрыгнул с подножки поезда и скрылся в густой и высокой траве.

И упала десятком пятнышек, как от раздавленной клюквы, кровь. И заслышав страшный звук выстрела, в комнату вбежал дворник. И как в очередь за государственной бумажкой, выстроились за дверью люди. Блестя белками глаз, они пытались протиснуться в комнату самоубийцы: «Ишь, от новопреставленного сколько крови-то», и, толкаясь локтями, шипели друг на друга, как шипит прорванная труба. А покойник вдруг возьми да и поднимись с пола. И ветер рвал занавески, и в комнате висела тишина, которую ножом можно резать, а покойник спокойно покачивался с пятки на носок и смотрел на соседей.

А люди постояли, посмотрели, покашляли смущенно, и вышли вон. Кто суп пошел варить, а кто и просто жить дальше. И не было в произошедшем никакого чуда. И никто не произнес слово «Воскрешение». Не до таких глупостей было занятым собой людям, не к тому они были приучены. Да и сам покойник, в общем-то, не удивился. Разве что опять зашевелилось внутри что-то нехорошее, да слишком яркое солнце безжалостно подсветило все внутри; так, что каждая трещинка и надлом стали больше в несколько раз и никуда от этого было уже не уйти.

Анастасия Чайковская

Редактор